Человечность

Ещё на фестивале в Канне вторая игровая картина 41-летнего режиссёра Бруно Дюмона вызвала взаимоисключающие оценки: от «невыносимо длинно и скучно» до «это — шедевр, сравнимый с полотнами Курбе, это — сама реальность». Когда же председатель жюри, канадско-американский постановщик Дэвид Кроненберг, неожиданно для всех объявил, что «Человечности» вручается Большой приз жюри, а также две актёрские премии, между прочим, непрофессиональным исполнителям, это вызвало шок у зрителей и критиков. Но гордый французский автор не преминул заметить: «Призы обладают силой навязывать такой тип кинематографа, который очень требователен и является реальным настолько, насколько он и должен быть таковым».Заочно и со стороны почему-то представлялось, что в данном фильме с упрямым вниманием и немалым терпением описывается обычная жизнь простых людей в провинции, и это — маргинальное бытописательское кино, пусть отчасти и не лишённое человеческой привлекательности. При личном же знакомстве выяснилось: сохраняя видимость реалистического кинематографа с намеренно тягучим повествованием, когда в отдельные моменты кажется, будто режиссёр вообще забывает о том, что должен рассказывать некую сюжетную историю, это — принципиально авторское и даже программно мировоззренческое кино. А Бруно Дюмон — отнюдь не бытописатель, скорее, естественный философ, природный экзистенциалист или феноменолог, для кого постоянное существование героя-полицейского в пограничной ситуации между добром и злом связано удивительнейшим образом с переживанием и восприятием каждого мгновения действительности и любой мелочи бытия в качестве непостижимых феноменов целостного и неделимого мира.Сам персонаж по имени Фараон де Винтер (!), вдруг впадающий в состояние заворожённости или сомнамбулизма (по странной ассоциации приходят на ум припадки Лапшина в ленте «Мой друг Иван Лапшин» Алексея Германа), легко вписывается в галерею физически и психически ущербных обитателей дома умалишённых. Но он неотделим от окружающей тихой и величественной природы, порой ведёт себя не как человек, а стихийное живое существо, общаясь при помощи обоняния и осязания, иногда не различая даже пол людей. Кстати, по-французски слово l’humanité, вынесенное в заглавие картины, означает не только человечность, человеколюбие, гуманность, но и человечество.Очередной Иисус Христос, который явился возлюбить грешный и ужасный мир (напомним, что первая работа Дюмона — «Жизнь Иисуса», пусть и не имеющая прямого отношения к библейскому сюжету), готов принять на себя все его пороки и заблуждения. Даже прощает рыдающего в запоздалом раскаянии приятеля, который совершил самое подлое деяние, и вовсе не намерен произносить другим людям проповеди и учить их христианскому смирению и человеколюбию. Он сам, будто мюнхенский найдёныш Каспар Хаузер, невесть откуда взялся, будучи вдруг вычленен в первом кадре из провинциального пейзажа Фландрии, и упорно силится превратиться из объекта живого мира в субъект человеческой цивилизации.Вызывающие скандальную реакцию откровенные сексуальные сцены в «Человечности», на самом-то деле, ничего оскорбительного не демонстрируют, кроме поведения людей на уровне животных инстинктов. Криминальная линия расследования героем изнасилования 11-летней девочки — это психопатологически точный портрет ординарного и неприметного зла, которое таится в совершенно неподозрительных человеческих типах (хотя хитроумные критики, насмотревшиеся фильмов про «маньяков среди нас», без труда вычислят преступника уже в середине действия). Конечно, лента Бруно Дюмона — о человечности, спасительном чувстве примирения с творящейся бесчеловечностью ради сохранения собственного желания жить дальше в этом мире. Но когда в финале плачут, уткнувшись друг в друга, две моральных жертвы всего случившегося, наконец-то понимаешь: как тяжело и мучительно людям быть и оставаться людьми, а человечеству — человечеством.1999


Поиск по названию