Фейерверк

Этот фильм завоевал на кинофестивале в Венеции в 1997 году премию «Золотой лев святого Марка», чего не случалось с японцами почти 40 лет, начиная с 1958 года, хотя именно на Венецианской Мостре в 1951 году всему Западу был открыт японский кинематограф, когда «Расёмон» Акиры Куросавы с Тосиро Мифунэ в главной роли получил международное признание. Так что за три с половиной месяца до кончины Мифунэ и ровно за год до смерти Куросавы (потом на фестивале 1998 года в Венеции провели уже поминальную ретроспективу великого японского мастера) явление Такэси Китано широкому миру — пусть он и был замечен как постановщик ещё в начале 90-х — оказалось пророчески знаменательным. Этот 50-летний творец с имиджем «нового отрешённого» (уже не самурая, а члена клана якудзы) смог придти на смену великим учителям. Может быть, действительно верно замечание Кэндзи Мидзогути, что истинный режиссёр начинается лишь в возрасте после пятидесяти.Как и в раннем «Жестоком полицейском», в седьмой по счёту работе Китано с названием Hana-Bi (дословно — «Цветок-огонь», но можно перевести при помощи поэтического образа: «Гроздья пуль подобны фейерверку») его герой, сыгранный самим постановщиком, пребывает на зыбкой территории между криминальным миром и профессиональной деятельностью полицейского. Он рискует чуть ли не ежедневно оказаться по другую сторону закона, быть повязанным отнюдь не служебным кодексом блюстителя порядка, а существенно трансформированными в нынешних гангстерских группировках средневековыми самурайскими заветами бусидо. Однако парадоксальное проявление свободы очередного антигероя Такэси Китано заключается в том, что он (подобно ранее сыгранным преступникам Уэхаре и Муракаве — соответственно в лентах «3—4 х октябрь» / «Точка кипения» и «Сонатина») готов добровольно расстаться со своей жизнью, уже не видя иного выхода.Кстати, данная картина режиссёра, признававшегося в пристрастии к классической японской литературе, например, Тикамацу, даже по своему многозначному названию может быть соотнесена с его известным произведением «Самоубийство влюблённых на Острове Небесных Сетей», которое ещё в 1969 году экранизировал Масахиро Синода. В фильме «Фейерверк», несмотря на наличие кровавых драк и жестоких перестрелок, порой показанных в замедленном темпе и без звуков выстрелов, всё начинает напоминать некую философскую притчу, мудрую балладу о добровольном и умиротворяющем переходе в мир иной, за пределы бытия.Также не случайно, что европейские критики сопоставили эту ленту Китано с дважды экранизированной (Кэйскэ Киноситой в 1958 году и Сёхэем Имамурой в 1983-м) «Легендой о Нараяме» — признанным романом Ситиро Икадзавы. Самоубийство бывшего полицейского Ниси и его смертельно больной жены Миюки происходит на берегу моря и принципиально за кадром, а в пространстве экрана как бы ничего не меняется, словно не имеет никакого значения — были герои на этом свете или не жили вообще. Они и до того момента существовали чаще в немоте и в каком-то отрешённом состоянии, будто находясь уже по ту сторону жизни, в трансцендентном мире. Экзистенциальный и дзен-буддистский пласт повествования, которое и так лишено линейного развития сюжета, превращает (в том числе — благодаря странным живописным картинам, которые порой сюрреалистически выглядят, ярко красочны и по-японски внимательны к мельчайшим деталям) эту вроде бы криминальную мелодраму, что-то типа японской «Калины красной», в поистине трогательную и удивительно простую историю вечного и неизменного круговорота Бытия.Такэси Китано, сам побывавший на краю бездны после несчастного случая на мотоцикле в 1994 году, когда ему исполнилось 47 лет, затем во время вынужденного домашнего пребывания впервые занялся живописью. И она словно приблизила к скрытым тайнам единого мироздания, где нет границы между животным и растительным миром, да и жизнь от смерти неотделима — разве что маленьким дефисом в словосочетании Hana-Bi. И судя по эволюции творчества Китано, он проделал, как и поздний Куросава («Сны»), метафизический путь от внешней экспрессии — к углублённой внутренней сосредоточенности, от слов — к образам, от звуков — к молчанию. А главное, от жанра — к стилю, от остранённого реализма — к бытийному, который был свойствен в равной степени часто далёкому от современности Кэндзи Мидзогути и певцу сегодняшнего быта Ясудзиро Одзу.1998


Поиск по названию