Три цвета: Белый

В этой ленте польский режиссёр Кшиштоф Кесьлёвский как бы отрёкся от прежней художественной манеры, которая была доведена до сомнамбулической изощрённости в картине «Три цвета: синий». Возможно, что фильм, открывший его новый киноцикл, поневоле производил впечатление искусственного опуса, чисто лабораторного опыта, так как впервые в карьере Кесьлёвского был полностью снят за границей, во Франции, и отражал не столько чуждую, а скорее всего — незнакомую реальность. Даже несмотря на то, что герои этого автора (нельзя не упомянуть и второго сценариста — Кшиштофа Песевича, долголетнего соратника Кшиштофа Кесьлёвского, которого он в титрах, вопреки алфавиту, предпочитал ставить на первое место) и их современные житейские проблемы могут показаться нам общечеловеческими. Но будто приоткрывая завесу над творческими тайнами, постановщик не без лукавства дал возможность понять, что репродуктивные функции человека за пределами привычной среды обитания (не будем употреблять громкое слово «родина»), как и у многих животных в зоопарках, словно атрофируются.Вот и персонаж ленты «Три цвета: белый», поляк Кароль, парикмахер, который женился на встреченной им в Будапеште юной француженке Доминик, обладательнице почти античной головки и утончённых черт лица, уже не в состоянии, находясь в Париже, ни выучить толком французский язык, ни сексуально удовлетворить свою молодую супругу, хотя в Польше-то она не была разочарована. Анекдотична встреча Кароля с соотечественником в парижском метро, который предлагает заработать на том, что надо убить какого-то недовольного жизнью субъекта (почти сразу можно догадаться, что он имеет в виду самого себя). Ещё более комичен случай переправки Кароля, оставшегося без паспорта и денег, на его «родину-уродину»… в чемодане, который был помещён в багажный отсек самолёта. И столь «ценный» груз весом 85 килограммов, разумеется, украли предприимчивые работники варшавского аэропорта, выбросив, в конце концов, незадачливого путешественника на свалку (нет ли здесь намеренной аллюзии на финал вайдовского «Пепла и алмаза»?!), которую избитый герой приветствует со словами «Ну, вот и дома!». Однако его авантюрные перипетии только начинаются…Создаётся впечатление, что вторая картина из цикла «Три цвета» намеренно не выстроена, более того — безалаберна и стихийна, как «загадочная славянская душа», которая привыкла во всём полагаться на авось. Ригорически мыслящий режиссёр снял, возможно, самый беспечный фильм, действительно напоминающий анекдот, причём в пушкинско-гоголевской традиции. Кароль, который скупает земельные участки, а затем решает ради понта оставить всё наследство Доминик, инсценировав свои торжественные похороны — в этом на самом деле есть что-то хлестаковско-чичиковское.Кстати, появляющийся в роли его брата актёр Ежи Штур, который неоднократно играл «распорядителей бала» и прочих симпатичных прохиндеев, должен вызвать в памяти внимательных зрителей почти фарсовую последнюю новеллу «Декалога», предыдущего «сериала» Кшиштофа Кесьлёвского. Исходная притча о необходимости равенства между людьми (ведь «Три цвета: белый» соответствует понятию égalité) обретает черты трагикомедии, саркастичной истории человека, который теряется в цивилизованном западном мире, но чувствует себя как рыба в воде в мутной постсоциалистической действительности, приспосабливаясь к любым неблагоприятным условиям.Но всё же Кесьлёвский не был бы Кесьлёвским, если бы и этот сатирический набросок нравов (а чаще всего именно так и воспринимали «Белый» — с вежливым недоумением по поводу его юродивости и истинно славянского куража, вручив в качестве отступного приз за режиссуру на кинофестивале в Берлине, где постановщик явно рассчитывал на восточноевропейское понимание и ещё одну главную премию, как и в Венеции) не вывернул наизнанку в самом финале. И парадоксально превратил своё произведение в щемящий рассказ о том, что и западный славянин мужского пола тоже не представляет чувства любви без жалости и сострадания.В бедах героя повинен не социальный, национальный, культурный и цивилизационный мезальянс, извечный конфликт Востока и Запада. Кароля гораздо сильнее угнетает ощущение психологического неравенства — ведь свободная и активная француженка сама-то никогда не пожалеет и другому ни за что не позволит проявить к ней жалость. Поплакав на ложных похоронах, тем более — оказавшись за решёткой, Доминик представляется уже ближе и роднее непутёвому Каролю, который лишился бесчестного богатства, так и не сбежал в Гонконг, но впервые по-настоящему счастлив, когда с обильными слезами на глазах разглядывает в театральный бинокль свою бывшую жену в тюремном окошке. Теперь они, наконец-то, равны — видимы и несвободны!1994


Поиск по названию