Табу

18-летний юноша Содзабуро Кано, поступив в 1865 году в самурайский отряд ополчения, превратился, можно сказать, в «смутный объект желания» для нескольких воинов, соблазняя их своим женственным личиком и длинными волосами, которые отказывался обрезать, так как дал некую клятву, и вообще он лично одержим запахом крови и желанием убивать.Данная работа 67-летнего классика японского кино Нагисы Осимы, хоть и не снимавшего игровые картины долгих 13 лет по финансовым причинам и в связи с перенесённым инсультом, является по своей сути экзистенциальной притчей о крахе вековых самурайских порядков и кодексов чести. «Табу» (всё-таки это — типично европейское слово, а был бы, пожалуй, удачнее перевод «Запретное») ошибочно воспринимается как гей-кино о тайных страстях в самурайской среде. Или же видится японским вариантом философского запутанного детектива в духе романа и фильма «Имя розы», поскольку ставит многих в тупик своим странным финалом, который будто бы переводит всё происшедшее в область мистически-образного и запредельного, что, к тому же, вполне соответствует восточной буддистской традиции. И тогда юного и красивого Содзабуро следовало бы интерпретировать в качестве призрака, исполняющего одному ему ведомую миссию.Можно вспомнить, что и в творчестве самого Осимы уже был образец мистической любовной истории (в японском оригинальном варианте «Призраки любви», а в международном прокате — «Империя страсти»), словно продолжении «Корриды любви» / «Империи чувств». Однако куда полезнее проводить аналогии с его следующей лентой «Счастливое Рождество на фронте» / «Счастливого Рождества, мистер Лоренс» — и не только из-за возникновения мотива гомосексуального влечения, что было усугублено в отношениях двух мужчин-воинов обстоятельством чуждости их культур и вообще состояния военной вражды между Японией и Великобританией.Уже после первого показа «Табу» в Канне-2000 журналисты мгновенно атаковали режиссёра вопросами относительно разгадки последних сцен, на что умудрённый десятилетиями борьбы со всякими запретами Нагиса Осима ответствовал, что и сам того не знает. Понимайте, как хотите. И его картина получила самые разные трактовки, среди которых может показаться идеальной версия о том, что практически все самураи тайно или явно влюблены в прекрасного юношу, подобного Тадзио в «Смерти в Венеции» или больше напоминающего амбивалентного Гостя из «Теоремы». Тогда «Табу» представится произведением не о запретной любви между мужчинами, а о невписываемости самого понятия «любовь» в самурайский кодекс чести и весь способ бытования этой особой империи в империи, которая существовала ещё со средних веков.Конечно, о разрушительной силе любви, так или иначе, говорят все поздние работы Нагисы Осимы — от «Корриды любви» до его единственной европейской ленты «Макс, моя любовь», которая почему-то была признана неудачей японского мастера. Но как раз в ней доведена до предела мысль о том, как человеческая и общественная среда воспринимают в качестве греховного, порочного, грязного и недопустимого любое проявление чувств, пусть лишь подозреваемое и вовсе не доказанное в доверительных взаимоотношениях женщины и обезьяны-самца.Вот и прельщающий своим видом Содзабуро Кано — словно такой же симпатичный примат, перед которым никто не может устоять, а в оправдание своих одержимых желаний все готовы придумывать что угодно, вплоть до финального предположения Хидзикаты, что этот юноша — порождение дьявола, искушающего и его самого. И разве так уж важно, кто же есть Содзабуро и причастен ли он к совершённым убийствам? Тут фон значительнее героя, который выступает лишь в качестве катализатора процессов, становящихся необратимыми. А любовь всё равно оказывается призрачной в мире столкновения амбиций мужчин, которые борются за обладание властью в политике, на поле брани, в тесном коллективе соратников или на личном фронте покорения души и тела сексуального партнёра.В ключевом эпизоде прохода отряда ополченцев по улице Киото автор «Табу» практически цитирует самого себя — вспомним, как в «Корриде любви» похожий момент шествия солдат вносит резкий обертон во вроде бы камерную историю, заранее придавая ей непостижимую обречённость. Только финальная привязка к реальному случаю, происшедшему в 1936 году, ретроспективно позволяет с полным правом сопоставить несопоставимое: крах иллюзий о тотальной любви двух людей и вступление Японии в пору военных экспансий, которая потом закончится окончательным крушением империи. А в «Табу» уже с начала заявлено конкретное время действия — 1865 год, канун поражения самурайских отрядов в борьбе с юным императором Мацухито, приход к власти которого ознаменует с 1868 года наступление эпохи Мэйдзи (то есть просвещённой монархии) — феодальная изоляционистская Япония отойдёт в прошлое, и на смену ей явится, проникнув с Запада, прагматичная капиталистическая система.Сам режиссёр заявлял в интервью, что отчаянно красивый жест Хидзикаты в финале, когда тот срубает одним взмахом меча стоящую рядом сакуру, оказывается метафорическим образом неизбежного исхода самурайства. А при падении сражённых ниц империй, которые прежде существовали веками, никому не должно быть особого дела до упрямого выяснения обстоятельств, не было ли это прямым следствием разгула страстей, разврата и вырождения среди носителей гибнущей системы ценностей. Вот и отстранённый, как бы индифферентный взгляд наблюдателя, избранный Нагисой Осимой в «Табу», свидетельствует о стремлении творца так сказать о запретном, чтобы осталось ощущение, что мы ещё меньше понимаем случившееся, нежели в начале повествования. И тогда начинаем видеть вместе с ранее невозмутимым героем Такэси Китано (Хидзиката), что кругом — будто одни призраки, включая его самого.2000


Поиск по названию