Русская симфония

Этот «советский апокалипсис гибнущей империи» (по словам самого режиссёра) или современная русская мистерия неизбежно выглядит плакатно-декларативным, взвинченно-проповедническим, даже истерично-идеологичным произведением — в худших традициях искусства социалистического реализма. Правда, «Русская симфония» умудрилась получить премию экуменического жюри в программе берлинского «Форума» в 1995 году, что якобы должно было подтвердить наличие высокой духовности и религиозной самоотречённости в деле служения Господу. Но в предложенном Константином Лопушанским «пейзаже после битвы», его заключительной части своеобразного триптиха о конце времён («Письма мёртвого человека» и «Посетитель музея» ещё производили впечатление более-менее кинематографически изобретательных работ), смущает не только непереносимая литературность замысла. Фарс и патетика здесь ничуть не противоположны по средствам своего выражения на экране.А ища спасение мира в отрицании пошлости, автор сам невольно впадает в неистребимую пошлость — герой режет колбасу в поезде на раскрытом номере журнала «Искусства кино», где на странице ясно прочитывается название сценария «Русская симфония» и видна фотография Лопушанского. В финале же, в самый возвышенный момент этого типично русского кликушества на фоне преувеличенно страдающего посреди заснеженных просторов богоискателя начинают идти заключительные титры, явно подчёркивая иллюзорность, выдуманность всего происшедшего. Это то же самое, что намеренно вызванные главным персонажем при помощи репчатого лука слёзы по поводу гибнущих от наводнения детей.1997


Поиск по названию