Кормилица

Хорошо это или плохо — когда можешь узнать режиссёра, даже не читая титры, лишь только убедившись, что речь опять идёт о психически двойственном мире, где неизвестно, кто кого нормальнее, и вновь ведётся разговор о не столь заметном на сей раз вырождении семьи — может, из-за того, что действие происходит столетие назад, а бунтарские настроения молодых ниспровергателей только-только зреют… Конечно же, это Марко Беллоккьо, удостоенный по случаю показа «Кормилицы» на Московском фестивале 1999 года почётной премии за вклад в киноискусство, хотя немногие наши зрители знают и представляют, насколько его вклад в развитие современного кинематографа действительно значителен. Впрочем, перед этим на российском телеканале показали несколько поздних фильмов Беллоккьо, включая «Принц Гомбургский», неожиданно тонко и искусно передавший романтическую энергетику и стихотворную мелодику оригинала Генриха фон Клейста.После очень неудачной, бессвязной и путаной картины «Сон бабочки» (1994) итальянский режиссёр опять обратился к событиям давно минувшего и в «Принце Гомбургском», и в «Кормилице», а до этого не раз предпринимал своеобразные попытки бегства вместе с героями от реальности и настоящего («Генрих IV», кстати, тоже по Пиранделло, и «Видение шабаша»). И это чуть ли не метафорически свидетельствует, что единственным спасением для бывших «контестаторов» 60-х годов является стремление вернуться назад в прошлое и приникнуть к неким истокам. Кажется, первыми проделали этот путь братья Паоло и Витторио Тавиани (в том числе — обратившись к произведениям Луиджи Пиранделло) и Бернардо Бертолуччи.Однако Марко Беллоккьо, будто по-тавианиевски экранизируя старый рассказ Пиранделло о том, как в Рим, в состоятельную семью, была приглашена в качестве кормилицы слабого младенца деревенская молодая женщина, невольно призывает воспринимать поведанную историю не только как красивую житейскую притчу о тяге всего вырождающегося, мертвеющего, обречённого — к тому, что естественно, живо и жизнетворно, подобно молоку кормилицы. Конечно, постановщик не мог удержаться, чтобы не вставить свои излюбленные сюжетные мотивы с привлечением душевнобольных, а также вновь намекнул на неиссякающие контестаторские устремления (причём заставил своего сына Пьерджорджо Беллоккьо сыграть персонажа, который отчасти напоминает его самого в анархистской новелле «Поспорим, поспорим» из киноальманаха «Любовь и ярость», снятого в предреволюционном 1967 году).«Кормилица», не будучи лентой безошибочной и убедительной на всём протяжении повествования, тем не менее, как и «Принц Гомбургский» (там ведь герой целый фильм плутал между воображаемым и подлинным), всё-таки дала надежду на выход из творческого, а главное — идейного кризиса, в котором Беллоккьо вместе со своим кинематографическим поколением, приблизившимся по возрасту к шестидесяти, пребывал уже четверть века. Ключевой фразой становится вопрос заглавной героини, обучающейся грамоте: «Я воображаю» — разве это глагол, здесь же нет действия, и как можно увидеть то, чего нет?». И знаменательно, что истинным героем картины оказывается тот, кто вообще не появляется в кадре, но производит неизгладимое впечатление своим письмом из тюрьмы на всех участников драмы, словно открывая им глаза на то, что они живут по давно заведённой привычке. А надо лишь захотеть измениться и начать всё сначала. Так просто — и непередаваемо сложно. Как в первый раз научиться выводить буквы на бумаге.Можно вспомнить, что братья Тавиани ещё в «Отце-хозяине» в реальной истории неграмотного пастуха, который стал известным лингвистом, провозгласили в конце 70-х годов: «От молчания — к речи». Марко Беллоккьо предоставляет право своей героине-кормилице осознать себя в качестве суверенной личности в схожем переходе от послушной немоты — к словам и действиям, когда суррогатная, по сути, мать захочет отныне кормить уже не чужого, а собственного ребёнка.1999


Поиск по названию