Кикуджиро

Каннский фестиваль 1999 года действительно явил кинематографическому миру для кого-то довольно неожиданную метаморфозу, которая в миг случилась сразу с несколькими признанными мастерами авторского кино — Дэвидом Линчем («Простая история»), Джимом Джармушем («Пёс-призрак: Путь самурая») и Такэси Китано («Лето Кикудзиро»). Они дружно, будто сговорившись, решили «впасть, как в ересь, в неслыханную простоту», сочиняя то трогательные, то лукавые, но вполне житейские сказки про старых и малых, которые, как известно, похожи друг на друга. Или про столь же наивных и чудаковатых героев в промежуточном возрасте, оставшихся, по сути, настоящими детьми: что джармушевский «милый киллер», что китановский отщепенец, которого можно опрометчиво посчитать пародийным вариантом жестоких представителей клана якудза, прежде сыгранных Такэси Китано, если бы…Ведь ребяческую склонность к чудачеству проявляют его персонажи-гангстеры и в «Точке кипения», и в «Сонатине», не говоря уже о предшествующей ленте «Фейерверк». К тому же в ней японский мастер впервые обнародовал на экране свои удивительные живописные работы, сочетающие искренность и доверчивость своеобразного примитивизма с глубоко национальной философской традицией рисованных миниатюр. Он не удержался от того, чтобы и в заставке данного фильма дать похожие образчики l’art naïf, что удачно перекликается и с немудрёным ходом представления всего повествования в качестве оживших фотографий с подписями из детского альбома юного Масао, который словно подготовил сочинение на заданную тему: «Как я провёл лето».Вот и сама картина полностью называется «Лето Кикудзиро», но уже в Канне почему-то превратилась просто в «Кикудзиро», а в нашем варианте, слепо следующем латинской транскрипции — в «Кикуджиро». Усечение названия существенно влияет на верный настрой — мы ведь видим не очередную самурайскую ленту о «доблестном Кикудзиро» и даже не гангстерский фильм о «безжалостном Кикудзиро», а симпатичную, порой забавную, иногда грустную сказку в изложении ребёнка ещё младшего школьного возраста (Масао только 9 лет) о «лете Кикудзиро». До самого финала мальчишка даже не спрашивает, как зовут сопровождающего мужчину, и обращается к нему просто как к дяде, пока не решается напоследок всё-таки выяснить имя.Оказывается, это было «лето по имени Кикудзиро». Что больше соответствует японской поэтике восприятия мира, когда сезонное время года, явление природы, любой предмет флоры и фауны сопоставляется с человеческой личностью. Ну, вспомним, например, такие заголовки: «Ты была подобна дикой хризантеме» Кэйскэ Киноситы или «Осень в семействе Кохаягавы» Ясудзиро Одзу. Кстати, Такэси Китано, который и раньше признавался в любви к «национальному певцу детских шалостей и старческого умиротворения», в своей восьмой по счёту работе явственнее отдаёт должное именно Одзу.В этом плане можно себе представить «Лето Кикудзиро» как современный вариант озорной картины «Доброе утро!» в странном сочетании с драматической «Токийской повестью» об уже немолодых супругах, вынужденных отправиться в туристическую поездку, как в прежние времена. А девятилетний мальчишка, которому некуда деться во время летних каникул, решает пуститься в путь на поиски своей матери. Но в добровольно-принудительные спутники ему был навязан 50-летний наглый бездельник, пройдоха и мошенник, остающийся вечным неудачником из-за того, что будто и вовсе не думал выходить из детского возраста. В этом союзе двух неприкаянных существ, странствующих по дорогам, легче всего увидеть параллели с «Бумажной луной» Питера Богдановича и «Алисой в городах» Вима Вендерса (между прочим, ещё один приверженец Ясудзиро Одзу). Или же почувствовать сентиментально-щемящую, но всё равно смешную интонацию историй Чарли Чаплина — от «Малыша» до «Новых времён».Однако куда плодотворнее было бы сравнение с такими работами Одзу, сделанными ещё в середине 30-х годов, как «Повесть о плакучей траве» и «Токийская ночлежка», где несчастность судеб социальных изгоев общества порой не исключает комичности их поведения. И в какие-то моменты Такэси Китано начинает напоминать своего тёзку Такэси Сакамото, который в средний период творчества Одзу обычно играл простодушных, но жизнелюбивых людей из народа. И то, что с опозданием примерно на десять лет выдающиеся произведения Китано наконец-то (после Запада) начали признавать у него на родине, свидетельствовало не только о горькой истине, что «нет пророков в своём отечестве», но, прежде всего, о сознательном приходе самого творца к более впечатляющему отражению на экране именно национального миропонимания. Разбросанное отдельными экстравагантными или внезапно лирическими фрагментами в большинстве его предшествующих лент, пожалуй, лишь в «Фейерверке» и «Лете Кикудзиро» приобрело вид стройной системы эстетического и философского отношения автора к действительности.Хотя в то же время нельзя не признать, что две названных картины, решённые в драматически-экзистенциальном или трагикомическом плане, кажутся искусственно программными для Такэси Китано, а наиболее совершенной и спонтанной работой остаётся гангстерская печально-ироническая «Сонатина». В сопоставлении с ней «Фейерверк» — настоящая соната в миноре, а «Лето Кикудзиро» — порой беспечное скерцо с лирико-драматическими обертонами, опять озвученное замечательными минималистскими экзерсисами композитора Джо Хисаиси. Его западающие в память мотивы как раз и остаются в качестве лёгкого ностальгического воспоминания о проведённом лете — подобно фотографиям в альбоме, сорванному подсолнуху, ангельскому колокольчику и лицу бывшего попутчика, затерявшегося средь бела дня в большом Токио.1999


Поиск по названию