Эта работа Валерия Огородникова, сделанная им после восьмилетнего перерыва, отличается добротностью и мастеровитостью, а по сравнению с предшествующими лентами (особенно с «Опытом бреда любовного очарования» — одно название чего стоит!) членораздельностью и внятностью авторского высказывания. Главное же — она не может не растрогать в ряде сцен, и зрители охотно откликаются на ностальгический порыв режиссёра, который склонен видеть ушедшее (действие происходит на Урале «холодным летом пятьдесят третьего»), безусловно, драматичным, но всё же проникнутым удивительной теплотой человеческих отношений. И финальная песня (кстати, исполнена в кадре крёстной матерью самого постановщика) людей, объединённых и в горе, и в радости в одном бараке, за одним столом во всю длину коридора, действительно задевает за живое не только нас, кто успел хоть как-то застать ту самую жизнь, но и некоторых из молодых, для кого минувшее время поневоле кажется диковинкой.Сам Огородников, 1951 года рождения, тоже подзахватил самый краешек канувшей эпохи, и в его картине, несомненно, эстетизированной и стилизованной под ретро, порой чересчур эффектно сочетающей чёрно-белое, цветное и вирированное изображение, так или иначе доминирует «взгляд изнутри». И как человек, который вышел оттуда и хранит добрую память о трудном, но наполненном невероятными эмоциями детстве, он выписывает героев с любовью и состраданием, одинаково прощая правых и виноватых, всей душой желая хоть через экран причаститься утерянному чувству единения.«Барак» — это проявление тоски по «худому миру», который, как известно, лучше «доброй ссоры». Под миром тут следует понимать не только отсутствие войны или обострённых конфликтов между соседями по коммунальному общежитию (как в прямом смысле слова, так и в переносном — то есть в масштабе всей страны), но и проявление типично русской склонности к соборности, дружному и стойкому переживанию общих бед и невзгод. Сейчас все настолько разъединились и обособились, что прежняя тяга к совместному преодолению потрясений жизни воспринимается, на самом деле, будто потерянная панацея, растраченный менталитет народа, который тогда и не знал такого мудрёного слова, а просто жил и не тужил, пил, плясал и себя веселил — вопреки всему.Казалось бы, какая разница в поведении героев фильмов «Барак» и «Хрусталёв, машину!», которые словно стараются забыться от действительности, уходя в своеобразное шутовство и карнавализацию всего вокруг себя?! Пожалуй, дело в разной оптике и в чувстве временнóй, исторической дистанции. Заявленный у Огородникова сюжетный мотив фотографирования персонажей одним из них — предприимчивым и склонным к жульничеству инвалидом Фогельманом в несколько аффектированном исполнении Леонида Ярмольника, также выступившего в качестве сопродюсера — обыгран ещё и в стилистическом плане.Сама лента оформлена как своего рода художественная фотография, не лишена изыска и блеска, принципиально уходит от хроникальности и грубой реалистичности (даже эпизод поиска пистолета местного милиционера, который умудрился уронить его в очко уборной, выглядит чуть ли не поэтическим!), давая всё-таки романтизированный и облагороженный облик эпохи. Замученные жизнью люди кажутся душевными и вызывающими симпатию, а кончающаяся сталинская эпоха — не такой уж страшной (словно из какого-то неведомого мира приходят телеграфные сообщения об аресте и расстреле Берии, что воспринимается жителями Урала с почти современной индифферентностью).Может, поэтому «Барак» был благосклонно принят на Западе, да и наши критики и кинематографисты встретили фильм если не с ответной приязнью, то хотя бы ровно и выдержанно, в отличие от картины Алексея Германа, которая вызвала и будет ещё вызывать противоречивые чувства и мысли, борение и внутренние споры даже в одном и том же человеке. После ленты «Хрусталёв, машину!» с её особым, уникальным, стереоскопическим видением эпохи, когда личный взгляд свидетеля минувшего парадоксально сочетается с историзмом и вообще с космизмом подхода, вневременным и общечеловеческим восприятием конкретной эпохи, «Барак» поневоле представляется (несмотря на все повествовательно-визуальные ухищрения) традиционным, чуть ли не бытописательским произведением. Честно и не без эмоциональности рассказывает о том, что испытали «наши родители», которым как раз и посвящена эта ретро-драма, а также доверительно приобщает к памяти об ушедшем уже другие поколения, ничего подобного не пережившие.Но запечатление гигантского слома в общественном сознании, проходящего через судьбу каждого без исключения, подчас превращая трагедию в абсурд всего сущего, фиксация мучительной, неприятной, отталкивающей, а временами вдруг жалкой, постыдной, трагифарсовой агонии сталинской эпохи, страдающей, как и тиран перед смертью, вздутием живота и недержанием дерьма… Всё это трудный и отважный удел таких больших художников, как Алексей Герман.Справедливости ради надо сказать, что в своей следующей работе «Красное небо, чёрный снег» (уже об уральцах в годы войны) Валерий Огородников поднялся на более высокий уровень и нестерпимой правды, и художественного обобщения, достигая в ряде сцен виртуознейшего кинематографического мастерства. Искренне жаль, что он так преждевременно ушёл от нас.1999/2006